Совет Трех Кланов:Огонь и сталь

17.04.11 21:08

Небо над Заоблачным пиком манило Курдрана Громового Молота: так холодной зимней ночью влечет к себе усталого путника далекий отблеск костра... Двадцать лет провел он в плену, вдали от родины, в проклятом мире, известном ныне как Запределье, — и вот наконец вернулся домой. Нет, он никогда не жалел, что решился выступить с Альянсом в поход и сразиться с орочьей Ордой на ее исконных землях. Но все эти долгие, изнуритульные годы тоска по родному небу бередила душу.   
Над головой парила Грифон Небесная и трое ее сородичей. Курдран давно уже не видел ее такой веселой и жизнерадостной. Всем сердцем он хотел быть там, с нею, чувствовать, как дует в лицо свежий, живительный горный воздух. Увы, судьба распорядилась так, что он обречен ходить по земле. Но лишь в небе он чувствует себя свободным. Небо — лучшее, что подарила ему Небесная. Не свирепость в бою, не верность в мирные времена, а упоение полетом. Как жаль, что сейчас она кружится в облаках без него!   







Курдран глубоко вздохнул и окинул взглядом родные просторы. Прямо перед ним простирались зеленые кроны лесов. На горных склонах, среди домов и торговых лавок, суетливо сновали дворфы клана Громового Молота. На вершине Заоблачного пика горделиво высилось каменное строение — питомник в форме гигантского грифона. Казалось, ничто здесь не изменилось с тех пор, как он покинул родные кроя.    
Курдран извлек маленький железный скипетр, обернутый пучками травы и украшенный грифоньими перьями. Не оружие — его потрепанный в боях молот бури висел на спине, — а памятный знак. В Запределье он стал для Курдрана чуть ли не талисманом: это был символ дома, напоминание, откуда он родом и во имя чего сражается. Сколько раз он сжимал его и чувствовал прилив сил и надежды!.. Но здесь, на родине, символ, похоже, уже не…   


Загрузить в высоком разрешении

Отчаянный клекот огласил небеса. Курдран вскинул голову — и замер от ужаса: Небесная, кружась, стремительно падала. Ее крылья были как-то странно выкручены.   
— Небесная! — надрывно выкрикнул он.    
Грифон рухнул на землю. Глухой удар резанул слух. Из пробитого черепа брызнул фонтан крови. На задних лапах изломанные кости прорвали кожу; она попыталась подняться, но тут же упала, корчась от боли. С ее полуоткрытого клюва сорвался жалобный стон.   
— Не шевелись, родная! — крикнул Курдран. Тяжело дыша, он уже бежал к подруге, распластавшейся на земле, — как вдруг почувствовал, что рука у него совершенно онемела.    
Скипетр в одеревеневших пальцах пузырился и на глазах превращался во что-то до ужаса знакомое — не то кристалл, не то бриллиант. Из него расходились мерцающие щупальца, расползались вверх, к локтю, к плечу, и рука каменела. Вязкая паутина перекинулась на грудь и опутала все его тело, налила его тяжестью, приковала ноги к земле.    
Свободной рукой Курдран потянулся к молоту за спиной, но алмазная клетка сковала его прежде, чем он успел обнажить оружие. Застыв, оледенев, он бессильно смотрел, как верная подруга, которая столько раз спасала ему жизнь и стала словно частью его самого, истекает кровью у него на глазах.    
Бриллиантовая сеть мертвящей хваткой сдавила шею, проникла в горло, овлекла легкие. Наконец, тьма затопила глаза и уши. Небесная исчезла, и небесная лазурь растворилась во мраке.    
Но избавления, которое приносит смерть, Курдрану не суждено было обрести. Он погрузился в пустоту. По жилам струился ужас, как раскаленное железо. Вдруг зазвучал глухой ритмичный стук. С каждой секундой он становился все громче.    
Бух. Бух. Бух.   
Каждый удар отзывался в нем дрожью по всему телу, как будто кто-то старался освободить его и бил по хрустальному панцирю чем-то тупым.   
Бух. Бух. Бух.   
Узы ослабли, немота начала сходить. Внезапно удары зазвучали иначе.   
Дзынь! Дзынь! Дзынь!   
При этом знакомом звуке Курдран с чудовищной отчетливостью понял, где он: пробудившись от одного страшного сна, оказался в другом. Это звенели молоты, стуча день и ночь о наковальню. Немолкнущее сердцебиение чужого города в самом сердце горы — города, который не ведает красоты бескрайнего неба…   
Стальгорн..   
* * *   
Город его предков был как котел с застарелыми предрассудками. День за днем он кипел на медленном огне, и его ядовитые испарения туманили разум дворфов Бронзобородов, Громового Молота и Черного Железа, впервые за две сотни лет решивших поселиться вместе. Курдран стоял на краю этого котла, всматриваясь в его неистово клокочущее нутро, и его сердце полнилось смятением. Разрушительный взрыв был неминуем.

Странно, но ему казалось, что он все еще в Запределье, бьется с полчищами Орды. А ведь в Стальгорне у него вроде и не было врагов. Ни безумных демонов, ни разъяренных кровожадных орков. Только слова.

Пару недель назад, когда Курдран явился Стальгорн, его встречали как героя: какой ценой далась ему победа в Запределье! Теперь все было иначе. По городу вновь, как в пору кровопролитной войны Трех Молотов, ползли клеветнические слухи о клане Громового Молота, — словно давняя распря мстительно решила напомнить о себе и вновь посеять между дворфами вражду. Болтали, что на Заоблачном пике совершают какие-то мрачные обрядовые жертвоприношения, а сам Курдран будто бы собственноручно казнил в Запределье с десяток воинов Альянса, которые отказались сражаться. Впрочем, в последние несколько дней дворфов занимала другая история.

— Совет ждет вас, тан Курдран.

Курдран не отозвался на оклик стража и крепче стиснул скипетр Громового Молота. С площадки у грифоньего гнезда он отчетливо видел Великую Кузню — непроглядную пещеру, которую называли сердцем Стальгорна. По потолку в ней текли струйки расплавленного металла и собирались у подножия стены в блестящие золотые лужицы. Бурлили и клокотали чаны, в воздух взмывали стальные молоты и тут же со звоном опускались на наковальни. Удушливый жар, особенно рядом с кузней, так давил, что казалось — тебя закупорили в стеклянной бутылке и оставили задыхаться под палящим солнцем.

Небесная лежала на соломенной подстилке, поджав лапы под могучим телом. Курдран задумчиво погладил ее непослушной рукой по пернатому загривку.

— И зачем я вообще сюда явился? — пробормотал он.

— Потому что не хочешь, чтобы повторилось давнишнее кровопролитие, — откликнулся чей-то спокойный голос. То был Эли Громобой. Он складывал охапки сена в аккуратные вязанки. Подойдя к Курдрану поближе, он продолжал: — Потому что король Магни, даром что Бронзобород, все же был дворф хоть куда. И потому что ты сам же вчера сказал Фалстаду: кому из дворфов, окромя тебя, такое по плечу?

Вспоминать об этому Курдрану было не по душе. Когда он вернулся из Запределья, то крепко повздорил со своим близким другом, Фалстадом, который правил кланом Громового Молота в его отсутствие. Впрочем, сейчас у него и без того полно забот. Он отогнал неприятные мысли прочь.

Небесная тихо курлыкнула и мягко подтолкнула клювом Курдрана, словно подтверждая слова Эли.

— Я тебя не спрашивал, — Курдран раздраженно махнул рукой в сторону Эли и повернулся к своей пернатой подруге. — А тебя тем более.

Небесная безропотно перевернулась в соломенном гнезде. Мелькнули три бежевых, в голубую крапинку, яйца, которые она отложила вскоре после прибытия в Стальгорн. Курдран хотел, чтобы она вернулась с птенцами на Заоблачный пик, но она решила остаться в городе вместе с ним. В конце концов, грифоны — не домашние питомцы. Они так же вольны распоряжаться собой, как и сам Курдран.

Когда Небесная решила остаться, Курдран и обрадовался, и рассердился. Отложив яйца, она сильно ослабела и больше не могла летать. Ее осмотрело множество жрецов, укротителей грифонов и алхимиков. Все они пришли к одному заключению: слабость Небесной — не загадочная хворь, не неведомая зараза из Запределья или Стальгорна, а следствие недуга, от которого нет исцеления, — времени.

— Тан Курдран…

— Да иду я! — рявкнул Курдран и бросил свирепый взгляд на стальгорнского стража.

— Это ты теперь так ходишь — сидючи на полу? — усмехнулся Эли, не отрываясь от работы.

Курдран ухмыльнулся и нехотя поднялся на ноги. Закованный в латы страж Бронзобородов тут же повернулся и неуклюже пошел между грифоньих гнезд, растянувшихся по всему пути в Великую Кузню. С того момента, как клан Громового Молота прибыл в Стальгорн в сопровождении своих грифонов, питомник значительно увеличился в размерах. В некотором роде теперь он стал напоминать Заоблачный пик; кусочек родины вдали от дома.

Заткнув скипетр за пояс, Курдран последовал за стражем, на ходу здороваясь с всадниками, рассевшимися на вязанках соломы. Вождь почувствовал себя еще более одиноким: на лицах дворфов застыло такое выражение, словно они провожали его на эшафот.

По-видимому, так оно и было.





Курдран прошел по дороге, ведущей к Высокому Трону. Рядом с палатами стояла шумная толпа дворфов; огонь из железных жаровен, горящих по всему городу, отбрасывал на их лица причудливые тени. Здесь были представители всех кланов: Бронзобороды в начищенных серебряных латах, расписанные татуировками дворфы Громового Молота — их отличали украшения из грифоньих перьев; встречались и серокожие служители Черного Железа в покрытых пеплом рабочих передниках. Это сборище выглядело как Стальгорн, только поменьше: горстка дворфов Громового Молота и Черного Железа, затерянных среди множества Бронзобородов.   
Пробираясь через толпу, Курдран слышал обрывки жаркого спора:

— Бронзобороды обращаются со своим обломком молота Модимуса как полагается!

— Да уж, конечно… Сделали из него очередной пылесборник в библиотеке. То ли дело — Громовой Молот! Мы-то хотя бы перековали его во что-то полезное!

— А, дружище, нашел с кем спорить — с Бронзобородом! — вмешался стоящий рядом наездник. — В Стальгорне же что ни возьми — вестимо, сперто из какого-нибудь древнего схрона.

Кто-то из толпы толкнул наглеца прямо на Курдрана, и толпа тут же сомкнулась вокруг них.

— Дорогу! — рявкнул вождь.

Несколько дворфов, стоявших ближе всего к нему, расступились; другие же остались стоять, и лица их исказились от ярости.

— Дорогу Курдрану, предводителю бабочек! — раздался чей-то насмешливый голос. Так пренебрежительно прозвали клан Громового Молота.

— Ставлю всем по кружке эля, если Курдран согласится отдать свой обломок молота Модимуса!